Стокгольмский синдром, при котором заложник проявляет к своему захватчику теплые чувства, популярен как тема для постов в социальных сетях («ВКонтакте», Instagram, Facebook), о нём пишут статьи на сайтах образовательных учреждений, на деловых и новостных порталах. Феномен становится основной или побочной частью сюжета в кино и сериалах, а обозреватели составляют списки фильмов о стокгольмском синдроме.
Однако в СМИ и в блогах стокгольмским синдромом называют не только взаимоотношения жертвы и преступника. С помощью этого термина описывают зависимость в отношениях или страх уволиться с работы, где руководит деспотичный босс. Бытовым стокгольмским синдромом СМИ объясняют самые разные ситуации: почему жёны не хотят писать заявление на избивавших их мужей, почему сёстры Хачатурян годами терпели издевательства отца или почему похищенная в десятилетнем возрасте Наташа Кампуш переживала, узнав о суициде своего захватчика. Инструкции, как распознать стокгольмский синдром в семье, публикуют правительственные порталы, его проявления описывают государственные больницы, институты, профильные СМИ.
Стокгольмский синдром — одно из наиболее известных понятий в популярной психологии. Им объясняют привязанность жертв — от заложников до пострадавших от домашнего насилия — к агрессорам. Многие источники описывают стокгольмский синдром как парадоксальную взаимную или одностороннюю симпатию между пострадавшим и напавшим. Утверждается, что существует также бытовой стокгольмский синдром, которым объясняют терпимость в ситуации семейного насилия. При данном синдроме жертва может сочувствовать преступнику, пытаться рационально истолковать, оправдать его действия, отождествлять себя с ним, помогать ему при вмешательстве полиции или при вынесении официальных обвинений.
Понятие «стокгольмский синдром» ввёл психиатр и криминалист Нильс Бейерут в 1973 году, после того как преступники взяли в заложники четырёх сотрудников банка в Стокгольме. С 1958 года Бейерут работал консультирующим психиатром Стокгольмского полицейского управления, а позднее стал научным сотрудником по проблемам зависимостей при Каролинском институте. Основной сферой его научных интересов при этом была именно химическая зависимость — от никотина, алкоголя или психоактивных веществ.
В 1973 году ситуация развивалась следующим образом. Недавно сбежавший из тюрьмы Ян-Эрик Ульссон, вооружённый автоматом, взял в заложники четырех служащих банка. Он потребовал у полиции выдать ему 3 млн шведских крон, бронежилеты, оружие, автомобиль, а также освободить из тюрьмы и привезти к нему его друга Кларка Улофссона. Последнее из этих требований вскоре было выполнено. Преступники удерживали заложников на протяжении шести дней (с 23 по 28 августа). Это стало первым преступлением в Швеции, которое транслировалось в прямом эфире.
За время осады полиция наделала немало грубых ошибок. Во-первых, правоохранители спутали организатора захвата заложников Ульссона с другим сбежавшим из тюрьмы грабителем — Каем Ханссоном. В банк отправили 16-летнего брата Ханссона в сопровождении полицейского. В итоге власти и подвергли опасности подростка, и разозлили преступника — Ульссон открыл стрельбу, мальчик чудом не пострадал. После этого заложники стали бояться полиции чуть ли не больше, чем самих захватчиков.
Во-вторых, одна из заложниц, Кристин Энмарк, которой на тот момент было 23 года, получила возможность позвонить премьер-министру Швеции Улофу Пальме. В разговоре, длившемся около 50 мин., она описывала обстановку в банке, просила обеспечить безопасность заложников и гарантировать, что полиция не применит газ или не откроет стрельбу — в случае штурма захватчики угрожали убить заложников. Пальме отказался вести переговоры с преступниками. По свидетельству Энмарк, в конце беседы премьер-министр сказал: «Вам придётся довольствоваться тем, что вы умрёте на своём посту».
Это привело к тому, что Энмарк в интервью в прямом эфире из банка резко раскритиковала действия властей: «Полиция играет с нашими жизнями. Они даже не хотят разговаривать со мной — той, которая умрёт, если что-нибудь случится». После освобождения заложников Бейерут предложил журналистам объяснение поведения Энмарк — синдром Норрмальмсторга (Norrmalmstorgssyndromet, по имени площади, где произошёл инцидент), позднее ставший известным за пределами Швеции как стокгольмский синдром.
Бейерут утверждал, что заложники, в первую очередь Энмарк, реагировали таким образом, потому что захватчики промыли им мозги. Также он публично заявил о сексуальной связи Энмарк с одним из преступников.
Однако целый ряд фактов оказался упущен. Во-первых, Бейерут обнаружил синдром только у Кристин Энмарк. Никому другому из заложников такого диагноза он не ставил, хотя они все находились в одинаковых условиях. При этом психиатр не объяснял, почему синдром проявился только у Энмарк. Кроме того, он ни разу не встречался, не разговаривал и не переписывался с заложниками, то есть не знал ни мотивов Энмарк, ни деталей произошедшего, но тем не менее дистанционно диагностировал состояние, которому сам и придумал определение. Как отмечает Джесс Хилл, автор книги «Больная любовь. Как остановить домашнее насилие и освободиться от власти абьюзера», также изучавшая историю возникновения понятия «стокгольмский синдром», шведские СМИ охотно приняли это объяснение Бейерута: ясность ума Энмарк и её критика полиции были истолкованы как доказательство болезни. «Проверено» не удалось обнаружить сведений относительно дальнейшей работы Бейерута с жертвами захвата заложников и описания других случаев стокгольмского синдрома. В базе научных данных PubMed есть восемь материалов его авторства, но все они посвящены основному научному интересу учёного — проблемам химической зависимости. Получается, что специалист, открывший новый синдром, в принципе ни разу не описал его для научных публикаций.
Примечательно, что двое участников этой истории позже написали свои автобиографии: в 2010 году вышла книга Яна-Эрика Ульссона «Стокгольмский синдром», а в 2015-м — Кристины Энмарк «У меня развился стокгольмский синдром».
На протяжении нескольких десятилетий Энмарк не делала никаких публичных заявлений. Отличный от позиции Бейерута взгляд представил в 2015 году канадский психотерапевт и исследователь проблемы насилия Аллан Уэйд, который много беседовал с Энмарк. Он оценил её поведение как благоразумное и мужественное, отметил, что она сохраняла солидарность с другими заложниками, несмотря на хаотичные действия властей, и хорошо справлялась в постоянно меняющейся ситуации. Уэйд считает, что стокгольмский синдром и аналогичные идеи, такие как травматическая связь, выученная беспомощность, синдром избитой женщины, интернализированное угнетение и идентификация с агрессором, смещают фокус с событий на выдуманные патологии в сознании жертв, особенно женщин.
При этом важно понимать, что слово «синдром» в названии вносит дополнительную путаницу. В медицине синдром — это устойчивая совокупность симптомов. В отличие от болезни, синдром описывает комплекс признаков, связанных с патологией одной или нескольких систем организма. Например, синдром Дауна включает в себя особенности внешности, проблемы с когнитивным развитием, возможные пороки сердца, нарушения слуха и зрения, а синдром Марфана — увеличение длины конечностей, худобу, проблемы с сердцем и близорукость. Вместе с тем в психологии синдром — это не обязательно медицинский диагноз, а набор признаков и симптомов, вызванных общей причиной. Например, синдром самозванца или синдром опустевшего гнезда описывают чёткие поведенческие реакции в определённых условиях, но они не связаны с каким-то диагнозом. Вероятно, назови Бейерут реакцию Энмарк стокгольмским феноменом или стокгольмским парадоксом и будь он психолог, а не психиатр по роду занятий, такой путаницы и не возникло бы.
На сегодняшний день стокгольмский синдром не включён ни в Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам (DSM-5), ни в Международную классификацию болезней (МКБ). Пол Эпплбаум, председатель руководящего комитета DSM, поясняет: «В рамках обновления DSM уже почти десять лет существует процедура, позволяющая представить на рассмотрение доказательства валидности предполагаемого расстройства. Мы никогда не получали такой заявки относительно стокгольмского синдрома. То есть не было даже попытки собрать имеющиеся данные, разработать диагностические критерии и представить их на рассмотрение». Он добавляет: «Если бы вы спросили практикующих врачей, профессиональных психиатров, что они думают о стокгольмском синдроме, я бы сказал, что они вообще о нём не думают».
Не подтверждают существование синдрома и данные спецслужб. Наиболее масштабные и систематизированные данные о поведении заложников собрала ФБР. В базе HOBAS содержатся отчёты о более чем 1200 инцидентах с захватом и удержанием заложников. Проанализировав их, специалисты пришли к выводу, что 92% жертв не проявили никаких признаков стокгольмского синдрома. Если включить в подсчёт тех, кто демонстрировал только негативное отношение к полиции (обычно из-за недовольства темпом переговоров), число тех, у кого отсутствовал синдром, возрастает до 95%. Таким образом, только у 5–8% заложников как-либо проявлялось это состояние. Однако стоит учитывать, что до 96% всех инцидентов с заложниками в США происходят внутри семьи, где уже сформированы какие-то межличностные связи, в том числе доверие, понимание и симпатия. Поэтому будет необоснованным считать, что в рамках терактов или политически мотивированных захватов заложников незнакомыми им людьми до 8% пострадавших будут непременно проявлять сочувствие к этим преступникам.
Чтобы прояснить, что же представляет собой синдром, в 2008 году группа британских исследователей опубликовала систематический обзор «Стокгольмский синдром: психиатрический диагноз или городской миф?», включив в него 12 статей. Они пришли к следующему выводу: «Существующая литература состоит преимущественно из описаний клинических случаев; более того, существует неоднозначность в использовании самого термина. Валидированные диагностические критерии не описаны». Примечательно, что во всех описаниях клинических случаев речь идёт исключительно о женщинах или несовершеннолетних.
«Проверено» не нашло в открытых источниках публикаций, где бы под стокгольмским синдромом подразумевались чувства взрослого мужчины, выступающего в роли жертвы, по отношению к агрессору — другому мужчине или женщине.
Психиатр Кристоффер Рам из Каролинского института считает, что стокгольмский синдром — это не диагноз. Он называет поведение заложников защитным механизмом, помогающим жертве справиться с травмирующим инцидентом, который также часто встречается в домашнем насилии или других угрожающих их жизни или здоровью ситуациях.
Однако психологи, помогающие жертвам насилия, считают некорректным говорить о стокгольмском синдроме в этом контексте. Психолог Анна Левчук отмечает: «Этим пытаются объяснить то, почему женщина, оказавшись в отношениях с абьюзером, не уходит от него. <…> Но реальность такова, что препятствия, которые пришлось преодолеть этим женщинам, чтобы уйти, были не психологическими, а социальными». «Если насилие совершается родителями в адрес детей, то нужно помнить: чаще всего это не единственное действие. Рядом с этим обычно есть забота, пусть минимальная (предоставление дома, еды). Ребёнком это уже считывается как основание для формирования привязанности», — добавляет психолог Марина Козина.
Нейробиологи объясняют, что у привязанности ребёнка к агрессору-взрослому, в первую очередь родителю, есть физиологическое объяснение. Опыты на животных показывают, что у детёнышей млекопитающих в раннем возрасте присутствие матери (даже абьюзивной) подавляет работу миндалевидного тела — центра страха в мозге. Получается, даже если родитель агрессивен по отношению к ребёнку, мозг выстраивает защитный барьер — воспоминания о травмах, нанесённых близким, стираются, а ребёнок готов и дальше контактировать с обидчиком.
В обзоре 2023 года американские учёные объясняют, что применение понятия «стокгольмский синдром» к жертвам насилия непродуктивно. Убеждение в том, что пострадавший эмоционально привязался к преступнику, с одной стороны, заставляет жертву стыдиться саму себя, с другой — может помешать ей получить достаточную психологическую помощь от близких людей. Мнимая любовь к похитителю обесценивает страдания и превращает жертву чуть ли не в сообщника насильника. Специалисты предлагают заменять в этих случаях понятие «стокгольмский синдром» на термин «умиротворение» (appeasement). Это стратегия выживания, при которой жертва бессознательно регулирует своё поведение, чтобы успокоить агрессора и минимизировать причиняемый ей вред. Примечательно, что одна авторов этой статьи — Джейси Дугард, которую в возрасте 11 лет похитили и удерживали на протяжении 18 лет. За это время она родила от своего агрессора двоих детей.
Существует также концепция лимского синдрома — он возникает у захватчика, и тот начинает заботиться о своих заложниках. При этом научных публикаций об этом явлении в базе PubMed нет вообще, а в Google Scholar термин встречается всего 69 раз против более чем 12 000 упоминаний стокгольмского синдрома. Понятие лимского синдрома появилось после захвата леворадикалами японского посольства в столице Перу — Лиме — в 1996 году.
Лимский синдром описывает ситуацию, в которой преступник начинает сочувствовать своей жертве, уважать её или заботиться о ней. Однако у тех, кто захватил посольство в Лиме, были свои отличительные черты. Среди захватчиков преобладали подростки и молодые люди, взявшие в заложники взрослых людей; их уровень образования был на порядок ниже, чем у их жертв; значительная часть захватчиков не разделяли идеологию Революционного движения им. Тупака Амару, а просто были наняты за деньги. Также у лимского синдрома есть и довольно простое объяснение — заложник просто необходим захватчику: либо чтобы достичь своих целей, шантажируя общество (как в случаях с кратковременными захватами), либо (если речь о насильнике) чтобы удовлетворять свои потребности. В обоих сценариях преступнику нужно, чтобы жертва оставалась в живых, была при необходимости транспортабельна и здорова.
Таким образом, понятие стокгольмского синдрома ввёл в обиход психиатр Нильс Бейерут, который даже не общался с той женщиной, которой он и поставил этот диагноз. Однако медиа широко растиражировали этот термин, потому что оно удобно объясняло недовольство заложников действиями полиции и властей, оставляя в стороне некомпетентность и ошибки правоохранителей. Позже понятие стокгольмского синдрома стало применяться более широко — например, для объяснения поведения жертвы в ситуации домашнего насилия. Однако психиатры сходятся во мнении, что считать стокгольмский синдром диагнозом некорректно — нет ни общих стандартов диагностики, ни объяснения, почему он может возникать у отдельных людей.
